«Додж» по имени Аризона - Страница 98


К оглавлению

98

Ладно.

Минут десять я проплутал, пока во двор выбрался. Потом еще столько же потратил, пока выяснил, где мой комбриг квартирует. Он-то мне никаких ориентиров не указал – ищи, мол, разведка, ищущий, как говорил старшина Раткевич, да обрящет.

Я бы и дольше плутал, да повезло – наткнулся на Вельта, австрийца этого… недобитого. Он как раз ствол от «эрликона» куда-то тащил. Увидел меня, остановился, заулыбался.

– О, камрад Сергей. А где ты потерял моего друга Николая?

– Как же, – отзываюсь, – потеряешь его. Этот Сусанин сам кого хочешь потеряет.

– О да, я понимаю, – кивает Рудольф. – У местных жителей не было слова «загул»… пока не появился Николай.

Да уж, думаю, наших по этому делу даже в аду, наверное, разыскать можно. Если таковой существует – а у меня последнее время представления о невозможном сильно поколебались, – то, зуб даю, наверняка нашлись какие-нибудь славяне, что с чертями стаканулись, из котлов аппарат наладили и пошли из смолы пойло гнать соответствующего качества.

– Слушай, – спрашиваю, – а ты, часом, не в курсе, где товарищ комбриг расквартировался?

– Оберст Клименко? – уточняет Вельт. – У него кабинет в западном крыле. Во-он по той лестнице на третий этаж и направо. Четвертая дверь.

– Зер гут и дашке шен.

За что люблю немцев – так это за точность с аккуратностью. Исключительно приятное качество для «языков», доложу я вам. Того же нашего рядового Ваньку – душу из его выйми, ничего путного не добьешься, и не потому, что он весь из себя такой стойкий, а просто не знает он ни черта. А возьмешь, бывало, какого-нибудь гренадера, да поговоришь с ним – прямо песня, только на схему наносить успевай. Даже мер воспитательных принимать иногда не приходится, сама же ихняя дисциплинированность помогает. Они же как размышляют – раз в плен попал, значит, больше не солдат доблестного вермахта, а военнопленный, и мы – его новое командование. Вывод – на наши вопросы надо отвечать… чтобы не убили здесь и сейчас. Эсманы, и те ломаются.

Да и вообще… фриц нынче, на третий год-то, далеко уж не такой отборный, что в 41-м.

Попадаются, конечно… отпетые, но редко.

Вот и этот… Рудольф. Такое целеуказание выдал – любо-дорого.

Поднялся я по лестнице этой на третий этаж. Точнее – вскарабкался, потому как лестница для подъема по ней была приспособлена неважно – узенькая, винтовая, ступеньки высокие, так что колени чуть ли не к подбородку задирать приходится. Зато, думаю, оборонять ее, должно быть, сплошное удовольствие – сиди себе наверху да знай гранаты на головы скатывай.

Нашел нужную дверь – хорошая такая дверь, дубовая, с ходу на ура не вынесешь, разве что гранатой, прислушался – тишина – и осторожно постучал… сапогом.

– Заходи.

Я и зашел.

Честно сказать – кое-какой тремор у меня наблюдался. Не люблю я вот такие визиты к вышестоящему командованию… и ничего хорошего от них не жду. Когда все идет как должно, командование не нами интересуется, а результатами нашей работы. Зато вот когда результатов нет… тогда… Во-оздух!

У нас был наш капитан – и он для нас был всем. Отцом родным, матерью заботливой… господом богом и сатаной в одном лице. Он посылал нас на смерть – и вытаскивал с того света, а мы верили в него беззаветно. И Генка Пряхин тогда, зимой, приполз с пятью пулями в теле именно потому, что боялся подвести капитана… подвести нас.

Даже когда его не было рядом… даже сейчас мне все равно иногда казалось, что он наблюдает за мной. Я чувствовал… такой знакомый… усталый внимательный взгляд.

Откуда вы смотрите за мной, товарищ капитан?

И под этим взглядом я почувствовал, как сами собой распрямляются плечи, и ноги словно сами по себе делают четкий шаг и, звонко щелкнув каблуками, замирают, а рука идет к виску…

– Товарищ комбриг, старший сержант Малахов по вашему приказанию прибыл.

Стол у товарища комбрига хороший. Массивный такой, темного дерева… одна столешница сантиметров пять в толщину – «шмайссер» не возьмет. А стоит он аккурат около окна – тоже большого, широкого, особенно для столь небольшого помещения – так, что любой, кто заходит сюда, в первые секунды видит только смутный силуэт на фоне слепящих лучей, зато сам – как на ладони.

– Вольно, – командует силуэт и делает какое-то неясное движение головой. На стул кивает, догадываюсь я, но продолжаю стоять – команды не было. Секунда, другая…

– Да ты садись, Малахов, – добродушно говорит комбриг. – Разговор у меня к тебе будет долгий.

Где-то я уже такое начало слышал. Недавно совсем.

– Слушаю, товарищ комбриг.

Точно! Вспомнил – именно так ко мне Аулей обратился, когда они с Иллирием меня на покойного Гарика ориентировали. Ну да, почти что слово в слово.

– Нет, – говорит комбриг. – Для начала это я тебя послушаю, старший сержант. Расскажи про себя. Что такое автобиография, знаешь?

– Так точно.

– Ну вот и изложи мне свою автобиографию, – усмехается. – Устно.

Вот те раз, думаю. Приехали. Автобиографию ему, значит. Устно. Спасибо большое, только вот мне на бумаге как раз сподручнее – с грамматикой-то у меня проблем нет, зато обдумать можно-все спокойно, не торопясь. А то ведь слово – оно, как известно, не воробей.

– А как излагать? – интересуюсь. – Полностью, со всеми подробностями или сразу с призыва начать?

– Подробности, – говорит комбриг – можешь опустить… по своему усмотрению. Что нужным посчитаешь, то и рассказывай.

Влип. Ладно, думаю, что уж тут. Скрывать-то мне от своих нечего, и потом… как он, если что, мой рассказ проверять собирается? Запрос посылать по месту службы? А из документов у меня – финка да шрамы, на которые девчонки давеча пялились.

98